Я шел на вой. До зимовья оставалось с полчаса, и я торопился, потому что темнело быстрее, чем хотелось бы. И вот дотянуло: тонко, протяжно, с подвизгиванием на высоких нотах. Это был не лай и не рык, а скулеж, жалобный, надсадный, с хрипотцой. Собака, решил я. Забрела чужая лайка, ткнулась лапой в капкан и теперь воет. Фонарь болтался на запястье, кусачки лежали в левом кармане ватника, и я давно перестал замечать их тяжесть. Ружья не было. Оно стояло дома в кладовке, за удочками и рюкзаком. Из дому я ушел около шести...