Роман Ильич Самохин, тридцати семи лет от роду, сидел в прихожей на пуфе для обуви, который угрожающе скрипел под его весом, и смотрел на четыре пары детской обуви, выстроившихся в неровный ряд у порога. Кроссовки старшего, Максима, уже сорокового размера, почти с мужскую ногу, стояли рядом с розовыми сапожками младшей, Василисы. И в этом хаосе из подошв и шнурков была какая-то злая арифметика, которую он отказывался понимать до самого последнего времени, пока цифры в квитанциях за коммуналку...