Я лежал на мраморном столе в Стамбуле, и здоровый турок с руками как окорока намыливал меня так, будто я был его последней рубашкой. Мыльная пена затекала в уши, в нос, в места, которые я обычно мою сам, с закрытыми глазами и подальше от чужих взглядов...