— Ты пойми, Ниночка, Алёна — человек творческий, ищущий себя, — Саша вдохновенно возил вилкой по тарелке, пытаясь поймать уползающий тефтель. — В Москве её тонкую натуру затоптали. Ей нужно просто прийти в себя. Месяца три, не больше. Поживет в гостиной на диване, попишет картины. Она же родная кровь! Нина медленно опустила половник в кастрюлю со свекольником. На дворе стояла середина июля — то душное, липкое марево, когда асфальт под окнами пахнет разогретым рубероидом, а в холодильнике за право постоять у задней стенки борются квас и кефир...

Знаете, бывает такое странное чувство в субботу утром, когда ты просыпаешься, смотришь на трещину на потолке и понимаешь, что твоя жизнь превратилась в идеально отлаженный, скучный часовой механизм. Мы с Игорем прожили двенадцать лет. Не десять, не пятнадцать, а именно двенадцать — тот самый срок, когда ты уже не помнишь, каким был твой муж до того, как начал ворчать на немытую сковородку, и когда ты сама забыла, что когда-то умела смеяться до колик, а не просто вежливо улыбаться гостям. В то утро на кухне пахло пригоревшими тостами и моим бесконечным терпением...