— Ну, показывай, что ты там нам накрутила, — голос Нины Павловны, тётки моего мужа, прозвучал от порога так, будто она пришла принимать работу у нерадивой прислуги, внезапно обучившейся грамоте. Она по-хозяйски, с грацией опытного ледокола, отодвинула ногой тяжелую корзину с крафтовой бумагой, прошла в самый центр моей флористической мастерской и брезгливо оглядела стеллажи с готовыми композициями. Следом за ней, часто цокая тонкими каблуками по матовому кафелю, вплыла её дочь Инна — без пяти минут...

Дверная цепочка натянулась со звонким, жалобным визгом. Антонина Павловна не сняла ее, только приоткрыла тяжелую створку на пару сантиметров. В узкую щель пахнуло влажным ветром, дегтем и застарелым запахом железнодорожного мазута. На лестничной клетке, под слепым светом тусклой сороковаттной лампочки, стоял рослый широкоплечий мужчина. На вид ему было около тридцати пяти. Короткая брезентовая куртка путейца промокла на плечах до темных разводов. Лицо худощавое, обветренное, с резкими скулами и упрямой складкой возле рта...