В июне, когда Лера, обливаясь потом в тесной примерочной свадебного салона на Кузнецком, вдруг поймала в зеркале свое отражение она не узнала себя. Из зеркала на нее смотрела худая шатенка с огромными, как блюдца, глазами, в которых плескался не восторг, а загнанная вглубь паника. Платье было тяжелым, с жестким корсетом, который впивался в ребра, и многослойной юбкой, шуршащей при каждом движении, словно потревоженная змея. – Ну что, Лерусь, берем? – мама всплеснула руками. – Красавица! Павлик ахнет...

В те годы, когда деревня наша будто сама по себе жила, а не по указке из города, всё казалось ближе к земле и куда страшнее. Конец девяностых. Время, когда электричество то включали, то забывали, а по вечерам светили керосинки, и тени плясали по стенам так, будто кто-то чужой стоял рядом. Река, что текла мимо деревни, была не просто рекой — она была своей, но и чужой одновременно. Летом её любили, зимой боялись, а осенью, когда вода темнела и становилась почти чёрной, про неё и вовсе старались не говорить лишнего...