В июне, когда Лера, обливаясь потом в тесной примерочной свадебного салона на Кузнецком, вдруг поймала в зеркале свое отражение она не узнала себя. Из зеркала на нее смотрела худая шатенка с огромными, как блюдца, глазами, в которых плескался не восторг, а загнанная вглубь паника. Платье было тяжелым, с жестким корсетом, который впивался в ребра, и многослойной юбкой, шуршащей при каждом движении, словно потревоженная змея. – Ну что, Лерусь, берем? – мама всплеснула руками. – Красавица! Павлик ахнет...

– Сережа, ну сколько можно шифроваться? Все же все понимали! Десять свечей на торте догорели почти до самого крема, оставив на розовой глазури темные маслянистые следы. Настя задула их еще пять минут назад: она смеялась, размазывая по щеке взбитые сливки, а теперь тихо сидела с краю стола и теребила уголок бумажной салфетки. Разговор, еще минуту назад шумный и веселый, оборвался на полуслове. Паша, Сережин приятель еще со студенческих времен, сидел по правую руку от именинницы. Лицо у него раскраснелось от коньяка, глаза блестели...