– Ты бы хоть разувалась на коврике, я только полы помыла. Свекровь сказала это, не оборачиваясь от плиты. От моей плиты, на моей кухне, в девятом часу утра, когда я ввалилась домой после суток на смене и мечтала только о душе. Я так и застыла в коридоре с одним сапогом в руке. Нина Аркадьевна жарила сырники на моей сковородке, в моём фартуке с подсолнухами, и банки с крупой на полке стояли уже не так, как я их ставила. Гречка переехала вниз. Рис почему-то оказался рядом с солью. Я так и не поняла потом, по какому принципу она их расставила – не по алфавиту и не по росту, просто по-своему...

Семён Кудряшов ушёл от жены в четверг, в самый разгар огуречной засолки. Антонина стояла у стола, вся в укропе, в листьях хрена и смородины, и закатывала двадцатую банку. Кухня пахла чесноком и уксусом так, что у кота слезились глаза. Семён вошёл, не разуваясь, прямо в грязных сапогах, прошёл по свежевымытому полу, сел на табуретку и сказал, глядя в окно: – Тонь. Я ухожу. – Куда? – не оборачиваясь, спросила Антонина. – В гараж? Так ты ж только оттуда. – Совсем ухожу. К Анжеле. Антонина закрутила крышку...