— А этот соус... это брусничный? Леночка, ну ты даёшь! Я бы в жизни так не заморачивалась. Слушай, а дай-ка мне ещё кусок утки, только ножку, там мясо пожирнее! Этот голос, чавкающий и громкий, казалось, разрезал хрустальную тишину их идеального вечера на мелкие, грязные осколки. Елена сидела, вцепившись пальцами в край белоснежной скатерти так сильно, что костяшки побелели. Она смотрела, как жир с утиной ножки капает на её новую дубовую столешницу, но не могла выдавить из себя ни слова. А начиналось всё совсем иначе...

— Наш сын будет жить со мной. А ты свободна. Олег произнес это так буднично, словно сообщал, что на ужин сегодня не будет рыбы. Он стоял у панорамного окна их огромной гостиной на двадцать пятом этаже, засунув руки в карманы безупречно отглаженных брюк. За стеклом, в серой дымке московской осени, ползли крошечные автомобили, а здесь, в стерильной тишине элитного жилого комплекса, рушилась жизнь Инны. Инна замерла с чашкой в руках. Фарфор тихо звякнул о блюдце. — Что ты сказал? — переспросила она, чувствуя, как внутри разливается липкий холод...