Когда Ирина открыла дверь своей квартиры, первое, что она услышала, был детский плач. Не тихое хныканье, а настоящий рёв — отчаянный, надрывный, такой, от которого сжимается сердце у любой матери. Ирина бросила сумку прямо на пороге и рванула в детскую. Её пятилетняя дочка Катя сидела на полу посреди комнаты, обхватив руками колени. Лицо красное, мокрое от слёз. Рядом валялись обломки чего-то розового — кукольный домик, который дедушка смастерил своими руками на прошлый день рождения. — Катюша! — Ирина упала на колени рядом...

— Наш сын будет жить со мной. А ты свободна. Олег произнес это так буднично, словно сообщал, что на ужин сегодня не будет рыбы. Он стоял у панорамного окна их огромной гостиной на двадцать пятом этаже, засунув руки в карманы безупречно отглаженных брюк. За стеклом, в серой дымке московской осени, ползли крошечные автомобили, а здесь, в стерильной тишине элитного жилого комплекса, рушилась жизнь Инны. Инна замерла с чашкой в руках. Фарфор тихо звякнул о блюдце. — Что ты сказал? — переспросила она, чувствуя, как внутри разливается липкий холод...