— Знаешь, мама, а ведь Лариса была права, — на это раз сын не церемонился. — Она всегда говорила, что ты Илюшу не любишь. Ты просто делаешь вид, что внук тебе нужен. Галина Васильевна застыла. — Коленька... ты что такое говоришь? — выдохнула она. — Как это — не люблю? Он же внук мой. Единственный! — А так, — отрезал Николай. — Ребенок тебе мешает. Слишком шумно, слишком много места занимает, да? Лариса сразу сказала: «Твоя мать привыкла жить для себя, ей наши проблемы до лампочки». А я жене не верил, защищал тебя...

Она лежала на диване и рыдала. Громко, с подвываниями, с всхлипами. Ноги поджала, руки — к лицу. Лицо — в подушку, в нашу подушку, декоративную, горчичного цвета. Платье — серое, мешковатое, в котором она ходила в последнее время — задралось, и было видно колготки, собравшиеся гармошкой на щиколотках. Она была большая. Не просто полная — большая. Сто десять, может, сто пятнадцать килограммов. Невысокая, метр шестьдесят два, и всё это — в ширину. Руки — толстые, мягкие, пальцы отёкшие. Лицо — круглое, одутловатое, с красными пятнами от слёз...