Светлана привыкла считать. Счёт был ритмом её жизни, её личной симфонией выживания, в которой не было места фальшивым нотам. Пятьдесят рублей — на хлеб и молоко, сто — отложить на зимние сапоги сыну, еще двести — в «неприкосновенный запас», который вечно таял из-за внезапных простуд или порванных брюк. Она знала цену каждой копейке, потому что каждая копейка была вырвана у её собственного комфорта. В их двухкомнатной хрущевке на окраине города всегда пахло чем-то пресным: вареной картошкой, застиранным бельем и дешевым хозяйственным мылом, которым Светлана оттирала воротнички мужних рубах...

Эхо захлопнувшейся двери все еще вибрировало в воздухе, смешиваясь с надрывным плачем полуторагодовалого Темы. Вера стояла посреди прихожей, сжимая в руках засаленный кухонный прихват — единственное, что она успела схватить, когда бросилась за Олегом, пытаясь удержать его. Она не помнила, как оказалась на полу. Просто в какой-то момент коврик в прихожей, покрытый песком от детской обуви, оказался прямо перед её глазами. — Кому ты нужна с тремя детьми?! — его слова, пропитанные ядом и многолетним пренебрежением, до сих пор стояли в ушах, словно звон разбитого стекла...