Вика помнила маму плохо. Даже не плохо – неправильно. Помнила, как та наклонялась над ней перед детским садом и быстро застёгивала пуговицы на синей шубке. Пуговицы были тугие, Вика ёрзала, мать торопилась и говорила: – Ну постой ты ровно, Господи… Не зло. Просто торопливо. Помнила, как мама красила губы перед зеркалом в прихожей. Зеркало было узкое, с тёмными пятнами по краям, и мама в нём всегда казалась не домашней, а уже почти ушедшей. Словно стояла в квартире только телом, а сама была где-то...

— Зинаида Павловна, откройте. Я слышу, как Полина плачет, — голос Тамары Сергеевны из-за двери звучал глухо, но настойчиво. Тишина. — Зинаида Павловна! Снова тишина. Только тонкий, надсадный плач трёхлетнего ребёнка за стеной. Не капризный. Не требовательный. Испуганный. Тамара Сергеевна прижалась ухом к двери. Плач шёл из дальней комнаты. Она позвонила ещё раз. И ещё. Потом набрала номер, который записала на всякий случай полгода назад. — Алло, Катя? Это Тамара Сергеевна, соседка сверху. Я не хочу пугать, но Полина плачет уже двадцать минут...