Ветер в тот день дул не с севера, как обычно в феврале, а с востока. Гнилой, сырой, пробирающий до самой печенки. Он не морозил, а именно выстуживал, забираясь под старый подбитый овчиной бушлат и, казалось, ворошил там внутри старые, давно забытые обиды. Матвей Захарович остановился, опираясь на лыжную палку и прислушался. Тайга шумела. Верхушки вековых кедров, тяжелые от снега, скрипели, словно жаловались друг другу на бесконечную зиму 1996 года. Этот год вообще начался паскудно. Пенсию задерживали третий месяц, в Сельпо привозили только хлеб да спирт-рояль...

– Обои криво, – сказала она с порога. Даже туфли не сняла. Прошла в коридор, провела пальцем по стыку и подняла на меня глаза. Светлые, с жёлтым ободком. Холодные. – Костя, ты нанимал рабочих или сам клеил? Костя стоял за моей спиной. Я чувствовала, как он переступил с ноги на ногу. – Мам, мы только въехали. – Вижу. Нина Васильевна прошла дальше. Кухня, ванная, спальня. Двушка в панельке – много ли там ходить. Она обошла всё за четыре минуты. Я засекла – стояла в коридоре и смотрела на часы, потому что больше не знала, куда смотреть...