Мои кроссовки стояли на лестничной площадке под почтовым щитком. Рядом ботинки. Рядом тапки — те самые, с жёлтым пятном на левом носке, я в прошлом году опрокинула на них банку с ультрамарином и потом три дня оттирала. Я поставила коробку с книгами на пол и минуту просто смотрела. Из-за двери шёл телевизор и звук воды. Открыла своим ключом. На коврике в прихожей стояли Маринины лаковые туфли и красные кроссовки Кирилла. Больше ничего не стояло. Пол был вымыт, полосы ещё не высохли. — Ань, ты не разувайся пока, я только протёрла, — сказала Марина из кухни...

До сорокового дня оставалась неделя, но я уже потеряла счёт времени. Каждое утро просыпалась с одной и той же мыслью: «Серёжи больше нет». И сразу следом — тяжесть в груди, от которой не спасали ни слёзы, ни молитвы, ни попытки занять себя домашними делами...