Карина вернулась с работы и нашла в прихожей чужие сапоги, а в своём халате сестру мужа. Неделя гостей растянулась, и в ящике стола лежали бумаги, о которых ей никто не сказал. Дверь была не заперта. Карина это поняла по звуку: ключ провернулся вхолостую, и замок щёлкнул не так, как щёлкал восемь лет подряд. В прихожей пахло жареной рыбой. Мойвой, судя по запаху, и подсолнечным маслом, которое уже раза три перекаливали на одной сковородке. На коврике, где обычно стояли Сонины кроссовки с зелёными шнурками, громоздились три клетчатых баула, перевязанных бечёвкой, и пластиковое ведро с крышкой...

На пороге стоял её сын — и чужая девочка. Тёмка. Восемь лет, рыжий вихор над левым ухом, рюкзак съехал на локоть, кроссовки развязаны. Смотрел снизу вверх тем самым взглядом, который означал: «Мам, я тут ни при чём, но ситуация такая»...