Медный таз упал с гвоздя ровно в половине шестого утра. Валентина вздрогнула всем телом и села на кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в голове ещё плавал обрывок сна — будто Алёша стоит на обледенелом тракте и машет ей рукой, а она кричит ему что-то про тормоза, про гололёд, но голос пропадает, как в вате. — Мам, ты чего? — Павлик завозился под одеялом, приподнял взлохмаченную голову. — Спи, сынок, спи. Таз сорвался. Она опустила босые ноги на холодный пол, поёжилась...

Говорят, что судьба человеческая пишется не на небесах, а на ладонях — глубокими, как шахтные штреки, линиями. У Арины Косаревой на правой руке линия жизни была длинной, но вся в разрывах, словно кто-то рвал суровую нитку в спешке. Знала бы она тогда, в девятнадцать лет, переступая порог чужого дома, что эта нитка завяжется таким узлом, который уже ни разорвать, ни распутать — только нести до самого смертного часа. В Рудничном Логу девки замуж выходили рано — иной раз и шестнадцати годков не сравняется, а уж бежит, сердешная, с животом под фартуком, пока кумушки вслед языками мелют...