Я стою у подъезда, и ветер треплет седые волосы, выбившиеся из-под платка. Платок старый, шерстяной, ещё Виктора. Я повязала его утром, перед выходом, и сейчас чувствую, как колючая нитка касается щеки, но не поправляю. Руки заняты. В правой – авоська с банкой вишнёвого варенья, завёрнутой в полотенце, чтобы не разбилась. В левой – пакет, а в пакете вязаная шапка. Серая, с белыми завязками, на подкладке из флиса. Он любил эту шапку. Вернее, не любил, терпел. Каждое утро при сборах в сад было сражение: «Баба, уши чешутся!» Я говорила: «Значит, греют»...

В тот день Наталья Ивановна шла к сыну с тяжелым сердцем. Она даже хотела позвонить и сказать, что не придет, соврать про мигрень, но совесть заела. Обещала ведь в воскресенье погулять с внуком, слово дала. А слово надо держать, даже если после этого хочется лечь и умереть. Ноги сами несли вперед, потому что она знала — если не она, то никто. Сын в гараже, невестка в телефоне, а пацан предоставлен сам себе и делает что хочет, лишь бы не убился. Еще на подходе к тамбуру, сквозь гул лифта и хлопанье дверей, она услышала резкий, пронзительный визг...