Граненый стакан мелко звенел о мельхиоровый подстаканник. Антонина Павловна прижала ладонь к теплому стеклу, пытаясь унять эту дрожь. Не помогало. Чай давно подернулся тонкой, белесой пленкой. Восьмилетний Денис сидел на паласе, поджав босые худые ноги. Его нос почти касался светящегося экрана. Там, в душной глубине кадра, мультяшный толстый Барбос гонял по квартире на швабре, а пегий, лопоухий Бобик с восторгом крутил пуговицу на кухонной плите. И мальчик засмеялся. Звонко, с тем захлебывающимся детским восторгом, от которого у Антонины Павловны всегда сладко и больно ныло под ключицей...

Дверная цепочка натянулась со звонким, жалобным визгом. Антонина Павловна не сняла ее, только приоткрыла тяжелую створку на пару сантиметров. В узкую щель пахнуло влажным ветром, дегтем и застарелым запахом железнодорожного мазута. На лестничной клетке, под слепым светом тусклой сороковаттной лампочки, стоял рослый широкоплечий мужчина. На вид ему было около тридцати пяти. Короткая брезентовая куртка путейца промокла на плечах до темных разводов. Лицо худощавое, обветренное, с резкими скулами и упрямой складкой возле рта...