Марина стояла посреди кухни с чашкой кофе и третий раз за утро гладила ладонью столешницу. Столешница была из искусственного камня, светло-серая, с мелкими крапинками. Выбирала её Марина полтора месяца, а оплатила квартальной премией: это три месяца закрытия отчётности, две налоговые проверки и нервный тик под левым глазом. Тик давно прошёл, а столешница осталась. — Мам, ты опять стол трогаешь? — Тёма в пижаме с динозаврами прошлёпал к холодильнику. — Ты его вчера тоже трогала. — Трогаю, сынок. Имею право...

– Лариса, мне нужна мамина шкатулка. Ну и шуба, если она ещё цела. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и не могла вдохнуть. Не от горя. От злости, которая поднялась из живота и встала в горле комом. Год. Целый год я не слышала от Геннадия ни слова. Ни «как ты», ни «тебе что-нибудь нужно», ни даже дежурного сообщения в день рождения. А теперь он позвонил. Из-за шкатулки. – Какой шкатулки, Гена? – Деревянной. С перламутровой крышкой. Мама в ней кольца хранила. Там ещё бабушкино кольцо с сапфиром было...