Елена Сергеевна стояла у плиты, помешивая ленивые голубцы, и думала о вечном. Ну, как о вечном — о том, почему килограмм приличного фарша теперь стоит как крыло от «Боинга», и почему любовь, о которой писали поэты Серебряного века, к пятидесяти пяти годам трансформируется в умение молча терпеть чужое чавканье и не убить партнера за разбросанные носки. В сковородке шкварчало. За окном, в серой петербургской хмари, гудели машины. А в душе у Елены Сергеевны назревал бунт, бессмысленный и беспощадный, как ремонт в новостройке...