Третий день начался не со страха, а с тупой, упрямой решимости. Лаки проснулся на том же холодном полу, и первым делом не потянулся, а ощупал языком запястья. Следы от браслетов, затянутые шерсткой, но все еще чувствительные. Наручников не было. Свобода была хрупкой, купленной ценой унижения у писсуара, но она была. Он поднялся, отряхнулся, и его взгляд упал на связку ключей от камер, лежавшую там же, где он ее оставил. Грусть и тоска никуда не делись, они сидели холодным камнем где-то под ребрами, но сегодня им не было места...