— Ты хоть понимаешь, что натворила? — голос Максима не срывался на крик, но звенел той противной, сухой натяжкой, от которой у матери всегда начинало ныть под левой лопаткой. — Мы с Олей просили. По-человечески: не лезь. Валентина Семеновна сидела на краешке старого табурета, сжав сухими узловатыми пальцами край выцветшего передника. На кухонном столе, прямо между начатой пачкой растворимого цикория и солонкой, лежал тонкий вощеный шнурок с маленьким серебряным крестиком. Серебро было дешевое, из церковной лавки у железнодорожного переезда, с темным налетом по краям распятия...