Кинематограф, помысленный как чистая длительность, всегда тяготеет к пределу. Он стремится либо к абсолютной, кристаллической гармонии образа, где каждый кадр дышит софийной устроенностью, либо к бездне, к последнему распаду, где форма уже не держит материю и та вываливается наружу бесформенным, кричащим месивом. Но есть и третья возможность, самая соблазнительная и самая страшная для метафизика, — это точка совпадения предела и беспредельного, момент, когда тление оборачивается цветением, а безобразие начинает сиять какой-то инфернальной, недолжной, но ослепительной красотой...