В мастерской пахло канифолью, старым лаком и, едва уловимо, — безысходностью. Игорь, скрипичный мастер, или, как он любил себя называть, лютнье, склонился над декой виолончели восемнадцатого века. Его пальцы, длинные и нервные, полировали древесину с фанатичной одержимостью. Он считал себя гением, непризнанным великим реставратором, чьё имя должно греметь от Вены до Кремоны. Пока же оно гремело только в узких кругах перекупщиков антиквариата и в этой квартире, где каждый квадратный метр был пропитан его эго...