Светлана привыкла считать. Счёт был ритмом её жизни, её личной симфонией выживания, в которой не было места фальшивым нотам. Пятьдесят рублей — на хлеб и молоко, сто — отложить на зимние сапоги сыну, еще двести — в «неприкосновенный запас», который вечно таял из-за внезапных простуд или порванных брюк. Она знала цену каждой копейке, потому что каждая копейка была вырвана у её собственного комфорта. В их двухкомнатной хрущевке на окраине города всегда пахло чем-то пресным: вареной картошкой, застиранным бельем и дешевым хозяйственным мылом, которым Светлана оттирала воротнички мужних рубах...