Сразу после смерти Саладин превратился в легенду. В Европе, где его поначалу опасались как грозного и кровожадного противника, он со временем превратился в эталон рыцарства. Литераторы, от Вальтера Скотта до Лессинга, видели в нём не просто «чужеземного правителя», а мудрого лидера, способного стоять в одном ряду с величайшими мыслителями и рыцарями христианского мира. Империя Саладина, как это часто бывает, начала угасать вскоре после его ухода, но имя стало нарицательным, символизируя идеал правителя, в котором мудрость философа гармонично сочетается с доблестью воина...