Старый дом за свои восемьдесят лет повидал всякое, но такого – никогда. Я стояла, прижимая к груди жесткое вафельное полотенце с выцветшими красными петухами. Сквозь щель в рассохшейся дверной коробке тянуло сквозняком, и я смотрела, как на крашеных половицах растут горы набитых 120-литровых черных мусорных мешков. Рядом с ними стояла Алена – жена моего тридцатилетнего сына Вити. На ней было кипенно-белое объемное худи, от которого даже сюда, в сени, долетал шлейф тяжелого парфюма: перец, табак и что-то аптечное...

– Ты деньги когда снимать будешь? Завтра или в понедельник? Виктор стоял в дверях кухни, привалившись плечом к косяку, и наблюдал, как Марина переворачивает на сковороде сырники. В его голосе звучала такая будничная, хозяйская уверенность, что Марина на секунду даже замерла с лопаткой в руке. Масло тихо шипело, по кухне плыл сладковатый аромат ванили и творога. Она аккуратно переложила румяный кругляш на тарелку, застеленную бумажным полотенцем, и только потом повернулась к мужу. – Какие деньги, Витя? – Ну как какие...