«Хочешь — покажу бумагу, писанную его собственной рукой?» Я двадцать лет проработала там, где дурные вести говорят ровным голосом, и научилась не отвечать сразу на вопрос, после которого ничего уже не будет как прежде. Поэтому я молчала. А княгиня Ярина Студенецкая сидела напротив — прямая, как вынутый из ножен клинок, — и от неё тянуло таким холодом, что я поймала себя на старой привычке: проверить, не синеют ли у неё губы. Губы были живые. Холод шёл откуда-то изнутри неё, ровный и нечеловеческий, будто в натопленной комнате приоткрыли дверь в погреб...