Буран до мозга костей ненавидел, когда его заставляли что-либо делать. Само это чувство – давление извне, чужая воля, нависающая над собственной – вызывало в нем глухую, первобытную ярость. Это было слишком похоже на те годы, выжженные кислотой в памяти и проиллюстрированные партаками, когда он, двадцатилетний пацан по кличке «Буран», впервые переступил порог исправительной колонии в Мордовии. Там, в мире, сжатом до размеров зоны, обнесенной колючкой, пришлось не жить, а выживать, отвоевывая каждый день кулаками, железной волей и острой заточкой...

Декабрь в тот год выдался таким, словно сама природа решила проверить нас на прочность. Ветер не дул — он резал, выл в водосточных трубах, срывал наледь с карнизов. Но холод, который пробирал меня до костей, шел не с улицы. Он исходил от людей, которых я последние три года называла семьей. — Ты оглохла? Я сказала — пошла вон! Этот крик Галины Петровны, казалось, расколол хрустальную люстру под потолком. Я стояла в коридоре, прижимая к себе сверток с шестимесячным Ванечкой. Рядом, вцепившись в мою юбку так, что побелели костяшки пальцев, жалась трехлетняя Маша...