Костя встал с рюмкой, когда все уже ели. Не сразу, а после холодца, после того, как тётя Валя второй раз рассказала, как бабушка в шестьдесят третьем году ездила в Ленинград за пальто. Он подождал, пока она договорит, и поднялся. У него была такая манера — вставать медленно, чтобы на него успели посмотреть. — Я хочу сказать, — начал он. Я сидела с краю, у окна, и держала на коленях чужой пакет. В пакете была бабушкина скатерть, которую тётя Валя зачем-то принесла обратно, — с тем самым пятном от чая у левого угла, которое я в детстве пыталась отскрести содой...