— Ты в своем уме, Лена, орать на мать троих детей из-за какой-то размазанной каши на паркете? — визгливый голос Инны эхом ударил по стенам коридора. Я замерла в дверях гостиной, медленно выпуская воздух сквозь стиснутые зубы. Под ногой с мерзким хрустом лопнула шоколадная вафля, превращаясь в жирное коричневое пятно на светлом ковре. — Инна, твои дети находятся здесь уже шестой час, пока ты делаешь маникюр и ходишь по торговым центрам, — мой голос звучал пугающе тихо и сухо. — Они не чужие, это родные племянники Ромы! — отрезала золовка, небрежно отпихивая ногой опрокинутый пуф...

— А конверт где, Коль? Марина стояла посреди спальни, держа в руках тяжелую полированную шкатулку с инкрустацией из дешевого перламутра. Шкатулка была пуста — только на дне синела выцветшая бархатная подкладка, пахнущая сухой лавандой и старыми документами. — В каком смысле где? — Николай, сидя на краю дивана, с усилием натягивал рабочий ботинок. Его широкие пальцы с въевшейся под ногти темной машинной смазкой неловко путались в шнурках. — Там же, под паспортами. Ты сама туда положила в воскресенье после ресторана...

Люда закричала в семь утра, когда увидела себя в зеркале ванной. Кричала так, что этажом ниже залаяла собака, а сосед сверху уронил что-то тяжёлое. Волос не было. Вернее, что-то осталось: неровные клочья, где под корень, где торчащими пучками. Русая коса ниже лопаток, которую она отращивала с института, лежала в мусорном ведре на кухне. Сверху, аккуратно, как визитка, лежали её же ножницы для рукоделия. Альберт сидел за столом и пил чай. Он даже не повернул головы. — Ты... ты что сделал?! Ты больной?! Ты понимаешь, что ты сделал?! — Такси через сорок минут, — сказал он тихо...