— Ты хоть понимаешь, что ты сделала?! — голос Игоря рвал тишину прихожей, пока Вера молча стаскивала мокрые кроссовки. — Мать теперь вторые сутки лежит с тонометром в обнимку, а ты, я смотрю, даже не чешешься позвонить и извиниться! Вера распрямилась, как пружина, которую слишком долго держали прижатой к полу. В прихожей горела всего одна лампочка, и лицо мужа казалось мятым, чужим, словно его наспех вылепили из серой глины. — Извиниться? — она произнесла это почти шёпотом, но в тишине коридора слово прозвучало громче крика...