— Мама, сядь. Разговор есть. Алла не обернулась. Её руки, покрытые тонкой, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали синеватые венки, продолжали скользить по тарелке. Губка, пропитанная тёплой водой и средством с лимонным запахом, размеренно стирала остатки гречневой каши. За окном кухни сгущались ранние октябрьские сумерки, и в стекле отражался желтоватый свет лампы под старым, засиженным мухами абажуром, и её собственная фигура, чуть ссутулившаяся у мойки. Игнат стоял в дверном проёме, загородив собой почти весь выход...