Я не плакала, когда она уезжала. Я уже знала, что произойдёт. Ирина поставила мою сумку у кровати, поправила покрывало и сказала: «Мам, тут хорошо. Тебе понравится». Голос у неё был такой, каким обычно разговаривают с детьми в поликлинике. Спокойный, ровный, будто заученный. А я смотрела на неё и думала: ты же даже не спросила. Мне шестьдесят восемь. Не девяносто, не восемьдесят. Шестьдесят восемь лет, два месяца и четыре дня. Я сама хожу в магазин, сама готовлю, сама мою полы. Но Ирина решила, что мне нужен «присмотр»...

Серьги с тёмно-красными гранатами лежали в деревянной шкатулке с потёртой крышкой – на второй полке витрины, между фарфоровой балериной без руки и пожелтевшей фотографией в рамке. Я видела их десятки раз за семь лет замужества...