Гири у Любы были материнские. Пять штук, чугунные, с ободранными боками и с казённым клеймом на донце, и она знала на ощупь каждую, как знают своих. Сорок лет она вставала в темноте. Сначала девчонкой, за материной спиной, потом рядом, потом одна. Рынок открывался в шесть, а живым становился к восьми, когда сходился народ с сумками, с мелочью, с несрочными разговорами. И все эти сорок лет Люба взвешивала так, как учила мать. Чашку рукой не придерживать. Гирю класть открыто, чтоб человек видел. А если стрелка встала на грани и дрожит, добавить, не убавить...