— Мою квартиру не тронь, — сказал Гена. Он стоял в дверях раздевалки, привалившись плечом к косяку. В его рабочей спецовке, пахнущей мазутом и горячим металлом, он казался огромным, подавляющим всё пространство маленькой комнаты, где на скамейках сидели усталые женщины после смены. Геннадий не кричал. Его голос был привычно-властным, тяжёлым, как чугунная болванка. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах, подёрнутых серой дымкой возраста, читалась та самая уверенность, с которой он прожил со мной тридцать два года: уверенность в том, что всё моё — это его, а всё его — неприкосновенно...