Наш городок маленький, как старый двор: кто куда пошёл, кто с кем живёт — всё на виду. По утрам я шла на рынок по одной и той же тропинке, мимо облезлой остановки, где пахло сырым железом и вчерашней пылью. На мне всегда была та самая куртка — серая, застиранная до непонятного цвета. Серёга называл её моим «панцирем» и смеялся, что по ней меня и хоронить будут. Я сидела за прилавком с овощами, руки вечные в капустном соке и земле. К обеду пальцы пахли чесноком и сырой картошкой. Люди приходили, щупали каждую морковку, торговались за каждую копейку, уходили...

Каждый раз, когда я пересекаю границу с Абхазией, у меня случается когнитивный диссонанс. Это чувство не проходит ни на второй, ни на десятый раз. Ты въезжаешь в страну невероятной, библейской красоты: горы, эвкалипты, море цвета бирюзы. И тут же, буквально через сто метров, ты попадаешь в декорации к фильму про апокалипсис. Разбитые дороги, дома с пустыми глазницами окон, следы пуль на фасадах, которые не штукатурили тридцать лет, и повсеместная, тотальная разруха. Но на фоне этих обшарпанных...

Туман на рассвете сделался плотным и тяжелым, точно сырое полотно, которое кто-то невидимый набросил на Мшистые Пожни. Марина шла от избы бабы Вари, не чувствуя ног, но не от усталости, а от какой-то странной, пугающей легкости. Янтарный след на руке больше не горел — он притух, превратившись в бледную отметину, напоминавшую старый ожог. В голове набатом стучали слова знахарки: «Теперь только кровью платить будешь». У калитки своего дома она увидела Виктора. Он сидел на ступеньках крыльца, сгорбившись, и в утреннем сером свете казался частью этой покосившейся избы...