Он сказал это утром, когда я натягивала сапог. Не за завтраком, не в машине, не вечером после душа. Стоял в коридоре, прислонился плечом к косяку и следил, как я застёгиваю молнию. Сапог был узкий, кожа скрипела под пальцами, и я слышала этот скрип громче, чем его голос. Потом голос догнал. — Теперь твоя зарплата будет уходить моей маме. Я выпрямилась. Молния вошла в паз до конца. В коридоре горел свет — тусклый, жёлтый, из прихожей. У него на подбородке темнела щетина, которую он не сбрил третий день...