Всё остальное вроде на месте. Зато нашел нашу общую тетрадь — в ящике комода, где она всегда лежала. Взял её, сел на кухне, полистал. Почерк мой — крупный, рубленый. Её — мелкий, округлый, с завитушками. Записи двадцатилетней давности. Тридцатилетней. Я писал ей после ранения, из госпиталя, левой рукой, потому что правая была в гипсе: «Надюша, я живой. Вернусь. Жди. Твой Борька, помятый, но не сломанный». Она ответила на следующей странице: «Борька мой, я тут каждую ночь не сплю. Молюсь за тебя, хоть и не умею...