Я вошла в мамину квартиру и не узнала прихожую. Обои в мелкий цветочек, которые мы клеили с мамой восемь лет назад, исчезли. Вместо них — серая декоративная штукатурка. Вместо старой вешалки с латунными крючками — встроенный шкаф-купе с зеркальными дверями. Даже пол другой: вместо рыжего линолеума — ламинат под дуб. Алла вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. — О, Зина. Проходи. Генка в комнате. Она не сказала «мамина комната». Просто — в комнате. Как будто это давно уже их дом. Я сняла куртку и повесила на свободный крючок внутри их нового шкафа...

– Завтра наши приедут часам к двум, ты уж приготовь что-нибудь посущественнее, а то в прошлый раз Олег жаловался, что одними салатами сыт не будешь. Мяса побольше запеки, картошечки навари, ну и к чаю испеки свой фирменный пирог с вишней, мама его очень любит. Голос мужа доносился из гостиной, где он, удобно устроившись на диване после плотного ужина, увлеченно переключал телевизионные каналы. Нина замерла у кухонной раковины, держа в руках намыленную тарелку. Вода с тихим шумом утекала в слив, унося с собой остатки пены, а внутри женщины медленно, но верно закипала тяжелая, глухая обида...

Входная дверь хлопнула с такой силой, что в прихожей с крючка сорвалась тяжелая зимняя куртка Ильи, потянув за собой поводок собаки. — Сами едите, а мне деньги не переводите! — пронзительный, срывающийся на визг голос Тамары Васильевны перекрыл шум кухонной вытяжки. Оля замерла. В одной руке она держала кулинарную кисточку, в другой — противень с румяным, шкварчащим мясом. По тесной студии плыл густой аромат запеченного сыра и чеснока. Девушка медленно опустила противень на плиту и обернулась. Свекровь стояла прямо на пороге кухни, не сняв сапоги...