Премьера, 1904 год. Чехов сидит в зале и злится. На сцене - слезы, заламывание рук, похоронные интонации. А он-то писал смешное. Даже водевиль - так и говорил в письмах. Представьте абсурд: автор требует комедию, режиссер ставит панихиду, а зритель сто лет спустя выходит из театра с комом в горле. Кто прав? И почему пьеса про продажу старого имения до сих пор бьет под дых тех, кто никаких вишневых садов в глаза не видел? Разберемся, где тут смешно. И почему все равно не до смеха. Сначала факты. В подзаголовке стоит слово «комедия»...

Мы привыкли читать Чехова со школьной скамьи, где все расставлено по полочкам: Раневская и Гаев — прошлое (безвольное, умирающее), Лопахин — настоящее (хищное, деляческое), Петя и Аня — будущее (розовое, туманное). Схема удобная, понятная, но Чехов — не Островский, у него нет положительных и отрицательных героев, нет борющихся сторон и однозначных виноватых. Он отказывается от деления персонажей на «хороших» и «плохих». А значит, и смеяться над его героями просто так — неловко и грустно. Сегодня...