Александр Гарцев Василию Ивановичу, прапорщику нашей части, посвящается. Вагон пах потом, махоркой и той особенной, кисловатой сыростью, какая бывает только в теплушках, куда набивают народ, как сельдей в бочку. Деревянные нары в три яруса, посередине — буржуйка, у которой суетился дневальный, подбрасывая в рыжее нутро щепки и угли. За окнами, грязными и закопченными, мелькал пейзаж, унылый, словно выцветшая фотография: сначала подмосковные перелески с пожухлой листвой, потом — бесконечное, серое поле, и наконец — степь...