Был у него один странный ритуал. Он надевал белый костюм — и шёл к мольберту. Не потому что так принято. Не потому что требовал протокол. Просто Василий Ерофеев считал: если ты сам не чувствуешь чистоту — откуда ей взяться на холсте? Его коллеги и ученики рассказывали об этом с лёгким изумлением. Вокруг шли десятилетия советского искусства — с обязательными ударниками труда, лозунгами и торжественными пленумами. А он писал женщин. Тихих, работящих, светлых. Доярок, матерей, курских красавиц. И делал...