Эта часть всегда навевала на меня грусть. Причем эту особую грусть оторванности и кризиса понимания себя, которую до конца даже в тридцать лет бывает сложно понять, что уж говорить о детстве. «Папа и море» ощущается, как проживание потери и перехода в новую жизнь одновременно. Они всё время были чем-то заняты. Тихо, увлечённо, непрерывно возились они с мелкими делами, которым нет конца. Их отдельный, собственный мир был чётко очерчен, в него нечего было добавить. Как карта, на которой не осталось белых пятен: всё уже открыто и заселено...