В пятницу, ровно в шесть минут восьмого вечера, я, Нина Аркадьевна Полякова, сорок восемь лет, преподаватель фортепиано в детской музыкальной школе, стояла в дверях своего класса и смотрела на стул. Стул был не мой. Точнее, стул был мой — старый, с потёртой коричневой обивкой, с одной подкрученной ножкой, которую я подкладывала сложенный нотный лист, — но стоял он не там, где стоял всегда. Всегда он стоял у окна, слева от пианино, чтобы ученик видел свет и моё лицо одновременно. Сейчас он стоял у стены, справа, развёрнутый к инструменту спинкой...