Когда берёшь в руки трактат Тертуллиана «О молитве», первое, что поражает - это даже не содержание, а сам язык. Латынь здесь ещё не та, гладкая и отполированная, какой она станет у Августина или, скажем, у Фомы Аквинского. Это латынь молодая, упрямая, скрипучая, как новая кожаная упряжь. Тертуллиан насилует её, гнёт, куёт из неё слова, которых до него не существовало. Он не просто пишет о Боге - он создаёт сам инструмент, которым христианский Запад будет думать о Боге ещё тысячу лет. И в этом, пожалуй, главное значение не только трактата «О молитве», но и всей фигуры Тертуллиана...