— Ты нагуляла живот, у нас в роду таких не было! — шипела мать мужа, тыча узловатым, сухим пальцем прямо в натянутую хлопковую ткань Сашиного сарафана. — Не было, слышишь меня, бесстыдница? Мы свой род берегли! От прадеда до внуков — все лицом в породу, волосок к волоску, чистая кровь, гордые скулы. А ты кого приволокла в этот дом? — Нина Петровна, уймитесь ради Бога, — Саша даже не обернулась. Она стояла у мойки, намыливая белую фаянсовую тарелку с тонким синим вензелем по краю — гордость свекровиного серванта...

Лида умела становиться кем угодно. Театральный грим, контурный свет, чужие скулы поверх своих. Но однажды после спектакля зеркало показало ей лицо, которое она не рисовала. Лида опаздывала на разбор, и Тамара Павловна уже дважды звонила. Телефон вибрировал на краю раковины, рядом с мокрыми ватными дисками. Лида не брала трубку. Она тёрла лицо. Смывала грим после «Трёх сестёр», где играла Машу. Роль маленькая, выход на двадцать минут, но гримировали её полтора часа. Художница Женя накладывала слой за слоем: тон, коррекция скул, тени с растушёвкой в висок, губы темнее на три тона...