Калитка провисла на одной петле, и я долго стояла перед ней, не решаясь толкнуть. Дом в Гремячино я не видела столько лет, что яблони, которые отец когда-то сажал вдоль забора, успели вырасти, состариться и высохнуть. Они торчали из земли черными корягами, как поднятые к небу кулаки. Раиса позвонила неделю назад, голос путался, слова скакали: – Тамарка, мать совсем слегла, приезжай, Христа ради. Я положила трубку, села на табуретку в коридоре, потерла ладони друг о друга – привычка, которая появилась давно, еще когда училась жить без матери, без деревни...

— Мам, ну я же просил не звонить в рабочее время! У меня совещание, инвесторы ждут, а ты со своим давлением и погодой. Все, мам, пока, у нас своя жизнь! Гудки. Короткие, злые, бьющие прямо по вискам. Я медленно опустила старенький кнопочный телефон на кухонную клеенку. Экранчик еще секунду светился бледным желтоватым светом, а потом погас, оставив меня в полной, звенящей тишине. Только старые ходики на стене отмеряли секунды: тик-так, тик-так. В этой трехкомнатной квартире, где когда-то звенел детский смех, где вечно хлопали двери и пахло свежей выпечкой, теперь жило только это сухое тиканье...