В ночь на Николу зимнего мороз дошёл до тридцати восьми, и Нина Прохорова, отшагав от Ивняков до Горелова три версты по скрипучей дороге, первым делом включила на медпункте плитку, поставила на неё чайник, а сама опустилась на табурет у двери и стянула с ног городские резиновые боты, под которыми оказались две пары шерстяных носков, надетых одна на другую. Пальцы на правой ноге побелели и не гнулись. Она растирала их ладонью, потом варежкой, потом опять ладонью, пока не заныло. Когда заныло, отпустил и страх: значит, живые...

Утро начиналось с привычного гула. Обогатительная фабрика просыпалась раньше поселка — в полшестого уже стонали транспортеры, перемалывая породу, и мелкая угольная пыль висела в воздухе плотной завесой, оседая на подоконниках диспетчерской, на листьях чахлой герани в горшке, на светлых волосах Анны, которые она давно перестала распускать и убирала под косынку. Анна Дорохова сидела за фанерным столом, застеленным исцарапанным оргстеклом, и заполняла наряд-журнал. Графы, цифры, номера составов — все это давно стало механическим, не требующим души...